Южный вечер кафе у моря ужин свечи и мы с тобою знакомы вечность

Стоцкая Анастасия «Танго» — Минусовка

Южный вечер. Кафе у моря. Ужин,свечи. И мы с тобою знакомы вечность. Как два героя. С первой встречи. Друг друга стоим. Желтый берег. Прилив. Южный вечер. Кафе у моря. Ужин, свечи. И мы с тобою знакомы вечность. Как два героя. С первой встречи. Друг друга стоим. Желтый берег. Прилив. Зажглась свеча, мне сердце озарило. И снова Ветер любви согрел меня теплом . И Море Вечности манило в свою даль Преодолеть их сможем мы с тобою .. Картина, до банальности знакома Слушать Слова Христа и кушать ужин Меня в кафе позвал парнишка смелый.

Странная штука желания тела Ставит пред выбором часто нас жизнь Дети, семья, дом, но вдруг захотела К мужу чужому, как тут не крепись Вроде любовь его чище и слаще Вроде ошибка, но похоть сильна Почему ночью лишилась я сна Мой ведь родной, красивей и богаче С плотью бороться не в силах, увы В люди иду не подняв головы Совесть глушу кислотою вина Что-же поделать, ведь я молода Муж не поймёт, ухожу я куда Верит он, что не изменит жена!

Моя мечта переросла в желание Печаль на сердце, слёзы по щекам А в мыслях снова наше расставание Нас разделила Времени Река Надежда гаснет, на исходе лето Любовь в душе змеёю залегла Как мимолётно жизнь моя прошла И Божий Глас мне не даёт ответа Завяли травы и опали листья Я по холсту рисую тонкой кистью Рисую осень и внутри и вне Тобой забыты все мои порывы Меня дорога привела к обрыву И путь назад давно обрезан мне!

Я видел сон, во сне моя душа Из тела вышпа лавою вулкана Бесчувственный я на песке лежал На самой грани правды и обмана И Море Вечности манило в свою даль И Солнце Истины сияло надо мною И только небо, светло-голубое С души снимало всякую печаль Время исчезло, растворясь в любви Я слышал Глас, Душа ещё живи!

Душа вползла котёнком в моё тело А подо мной, холодный, мокрый пляж Полно людей, крик, шум, ажиотаж Душа обратно в Небо захотела! Знаю я, что любовь есть на свете И сердца съединяет лишь Бог Мне тебя повстречать в Интернете Электрический провод помог А теперь ты моя невеста План готов, будем строить семью Хоть еще на земле я стою Но у звезд отищу тебе место Ожирелье из листьев и трав Я сплету, у тенистых дубрав Чтоб в глазах твоих счастье узреть Василёк отражая во взоре Ты по прежнему с зеркалом споришь Без тебя мне не жизнь, только смерть!

Я из окна люблю смотреть на море Последний солнца луч погас вдали С любимым нам расстаться нужно вскоре Он будет жить в другом конце земли И не разгонит ветер мою скуку Чрез расстояние я чувствую любовь Мне его взгляд пришёл на память вновь И вовь для встречи подниму я руку Любимый, эту землю и моря Судьба меж нами положила зря Преодолеть их сможем мы с тобою И будет вновь твоя рука в моей руке И солнце встанет где-то вдалеке Нам вместе быть положенно судьбою!

Я разгоню иллюзию тоски Ропот, уныние мне в сердце не уместны Кровь пульсом снова жжёт мои виски Моей мечте в груди немного тесно Надежда крепнет, близиться рассвет Я верю в свет и в силу света верю И счастье вновь мне постучиться в двери И там поселиться в душе на много лет Какая радость осознать всё это Ночь переждать в предчувствии рассвета Войти в любовь и раствориться в ней А жизнь течёт потоком полноводным Несёт меня вперёд многие годы И в памяти вся вереница дней!

Порой я думаю что обретаю друга Приходит в память жизни моей нить То счастья оттепель, то ненависти вьюга То ясность, что ушло не изменить Обман, обида, разочарование Какие яркие и горькие слова И вновь о сексе мыслит голова И вновь яснее мне моё призвание Новая встреча, новая влюблённость Теряю суть я и определённость Ведя борьбу меж тленным и святым А где-то там в долинах интернета Твои глаза сейчас читают это И с каждой строчкой, ближе ко мне ты!

Тысячи верст лежат передо мной Глаза от слёз едва ли просыхают Как всё-же долог этот путь земной И наслаждение душа моя не знает Не знает счастья, света не узрела Рай не достичь и не увидеть в снах Ещё одна закончилась весна Но древо рая так и не созрело Мне не вкусить заветного плода Наверно даром прожиты года Иду по ней, нет не иду, ползу В глазах своих и пред людьми, внизу И не прошу я милости у Бога!

Свет Истины как солнце душу греет Тепло лучей её несёт любовь Как счастлив тот, кто Истиной владеет И наслажденье принимает в кровь Как классночто так жизнь прекрасна И радостью исполнена душа И следствие мне и причина, ясны В календаре я этот день помечу Зажгу на окнах восковые свечи И ладан пред молитвою вдохну Войду в себя, сливаясь с миром внешним И растворясь своей душою грешной В иллюзиях, безропотно засну! Унылость жизни временна, не вечна Поток мыслей затмил страстей туман Бог не позволит путь пройти беспечно И выявится гордости обман Любовь не верит в долгожданность дней И покрывало чёрное на ней Наводит мысль о неземной награде Здесь одинаковость и неопределённость То ненависть, то жалость, то влюблённость То жгучее касание травы Вот неизменные и важные детали Под плугом времени года как травы пали И не поднять в молитве головы!

Незабываем вечер перемен Под шорох звезд танцую танец плавный Наружу крови хочеться из вен Веселье, радость, звук в ушах, забавный Развеет ветер платья тонкий шёлк Всё позади, каникулы, учёба Я к взрослой жизни полностью готова Развеет грусть, тоску, вина глоток Красный диплом, я с гордостью взяла Я к новой жизни ближе подошла Я чувствую себя вполне готовой Я состоялась, в этом мире сложном Мне по пути любому идти можно И наслаждаться своей жизнью новой!

Словно тысячи рек умолкают на миг, умолкают на миг, на мгновенье вокруг Я запомню себя, там, в горах, посреди ослепительных стен, Там внизу человек, это я говорю, в моих письмах на юг. Добрый день, моя смерть, добрый день, добрый день, добрый день.

Вот улица с осенними дворцами, Но не асфальт, -- покрытая торцами, Друзья мои, вот улица для. Здесь бедные любовники, легки, Под вечер в парикмахерских толпятся, И сигареты белые дымятся, И белые дрожат воротники. Вот книжный магазин, но не богат Любовью, путешествием, стихами, И на балконах звякают стаканы, И занавеси тихо шелестят. Я обращаюсь в слух, я обращаюсь в слух: Вот возгласы и платьев стук нарядный.

Как эти звуки родины приятны И коротко желание услуг. Все жизнь не та, все кажется: Скорей от этой ругани подстрочной. Вот фонари под вывеской молочной, Коричневые крылышки дверей.

Вот улица, вот улица, не редкость - Одним концом в коричневую мглу, И рядом детство плачет на углу, А мимо все проносится троллейбус. Когда-нибудь, со временем, пойму, Что тоньше, поучительнее даже, Что проще и значительней пейзажа Не скажет время сердцу моему. Но до сих пор обильностью врагов Меня портрет все более заботит. И вот теперь по улице проходит Шагами быстрыми любовь. Не мне спешить, не мне бежать вослед И на дорогу сталкивать другого И жить не. Вы сами видите -- он крыльями разводит.

Друзья мои, вот комната. Вот комната любви, диван, балкон, И вот мой стол -- вот комната искусства. А по торцам грузовики трясутся Вдоль вывесок и розовых погон Пехотного училища. Вот комната, не знавшая детей, Вот комната родительских кроватей. А что о ней сказать? Вы знаете, ко мне А вот отец, когда он был майором, фотографом он сделался. Друзья мои, вот улица и дверь В мой красный дом, вот шорох листьев мелких На площади, где дерево и церковь Для тех, кто верит господу.

Друзья мои, вы знаете, дела, Друзья мои, вы ставите стаканы, Друзья мои, вы знаете -- пора,- Друзья мои с недолгими стихами. Друзья мои, вы знаете, как странно Друзья мои, ваш путь обратно прост Друзья мои, вот гасятся рекламы. Вы знаете, ко мне приходит гость. Как шепоты, как шелесты грехов, Как занавес, как штора, одинаков, Как посвист ножниц -- музыка шагов, И улица -- как белая бумага.

То гаммельн или снова петербург, Чтоб адресом опять не ошибиться И за углом почувствовать испуг, Но за углом висит самоубийца. Ко мне приходит гость, ко мне приходит гость.

Гость лестницы, единственной на свете, Гость совершенных дел и маленьких знакомств, Гость юности и злобного бессмертья. Гость белой нищеты и белых сигарет, Гость юмора и шуток непоместных. Гость неотложных горестных карет, Вечерних и полуночных арестов. Гость озера обид -- сих маленьких морей. Единый гость и цели и движенья. Гость памяти моей, поэзии моей, Великий гость побед и униженья. Вот вам приятель -- гость. Все та же пара рук.

Текст песни Анастасия Стоцкая - Танго

Не завсегдатый гость, но так на вас похож, И только имя у него -- отказ. Романс Ах, улыбнись, ах, улыбнись вослед, взмахни рукой, Недалеко, за цинковой рекой. Ах, улыбнись в оставленных домах, Я различу на улицах твой взмах. Недалеко, за цинковой рекой, Где стекла дребезжат наперебой И в полдень нагреваются мосты, Тебе уже не покупать цветы. Ах, улыбнись в оставленных домах, Где ты живешь средь вороха бумаг И запаха увянувших цветов, Мне не найти оставленных следов. Я различу на улицах твой взмах, Как хорошо в оставленных домах Любить других и находить других, Из комнат бесконечно дорогих, Любовью умолкающей дыша, Навек уйти, куда-нибудь спеша.

Ах, улыбнись, ах, улыбнись вослед, взмахни рукой, Когда на миг все люди замолчат. Недалеко за цинковой рекой Твои шаги на целый мир звучат. Останься на нагревшемся мосту, Роняй цветы в ночную пустоту, Когда река, блестя из темноты, Всю ночь несет в голландию цветы. Пьеса с двумя паузами для сакс-баритона Металлический зов в полночь Слетает с петропавловского собора, из распахнутях окон в переулках мелодически звякают деревянные чася комнат, в радиоприемниках звучат гимны.

Все стихает, Родной шепот девушек в подворотнях Стихает, и любовники в июле спокойны. Ты стоишь на мосту и слышишь, Как стихает и меркнет и гаснет Целый город. Играй, играй, диззи гиллеспи, Джерри маллиген и ширинг, ширинг, В белых платьях, все мы там в белых платьях И в белых рубахах На сорок второй и на семьдесят второй улице Там, за темным океаном, среди деревьев, Над которыми с зажженными бортовыми огнями Летят самолеты, За океаном, Хороший стиль, хороший стиль Этот вечер.

Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, Что там вытворяет джерри, Баритон и скука, и так одиноко, Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, Звук выписывает эллипсоид, так далеко за океаном, и если теперь черный гарнер колотит руками по черно-белому ряду, Все становится понятным. Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, Какой ударник у старого монка И так далеко, За океаном, Боже мой, боже мой, боже мой, Это какая-то охота за любовью, Все расхватано, но идет охота, Боже мой, боже мой, Это какая-то погоня за нами, погоня за нами, Боже мой, Кто это болтает со смертью, выходя но улицу, Сегодня утром, Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой.

Ты бежишь по улице, так пустынно, никакого шума, Только в подворотнях, в подьездах, на перекрестках, В парадных, в подворотнях говорят друг с другом, И на запертых фасадах прочитанные газеты оскаливают заголовки, Все любовники в июле так спокойны, спокойны, спокойны. Гаснут в комнатах теплых Ропот и блеск улыбки. Сколько осени в стеклах! А в осени -- столько скрипок!

И в них, друг друга толкая, Печали поют, не смолкая. За окнами лес и поле, Лес -- разговор сосновый. Тихо -- с неясной болью День умирает новый, Меркнет свет постепенно, Словно свечи шопена. Месяц в серебряной чаще, В теплом ночном тумане, Одетый в парик блестящий, Играет, как бах, на органе. А путь сверкающий млечный Ночные холмы обьемлет. И этой музыке вечной Лесничество пране внемлет. Ропот дубов и грабов. Ламп и свечей мерцанье, Мерцанье улыбок храбрых.

И крыши взмах черепичный Гудит, как рояль концертный, У каждой стены кирпичной Месяц поет бессмертный. Тропинка вьется, как в сказке. В листве золотистой вьется Серебряный след коляски. Серебряный месяц молча В затылок лошадке светит.

Заснувший извозчик ночью В лесничество пране едет. И звезды, как снег, заносят Крыльцо лесничества пране. Но каждой осенней раме, В нашей комнате грустной Сердцу биться мешая, В своем зеркальце узком Светит звезда большая.

В тот вечер возле нашего огня Увидели мы черного коня. Не помню я чернее. Как уголь, были зубы у. Он черен был, как ночь, как пустота. Он черен был от гривы до хвоста.

Но черной по-другому уж была Спина его, не знавшая седла. Пугала чернота его копыт. Он черен был, не чувствовал теней, Так черен, что не делался темней. Так черен, как полуночная мгла. Так черен, как внутри себя игла. Так черен, как деревья впереди. Как место между ребрами в груди. Как ямка под землею, где зерно. Но все-таки чернел он на глазах!

Была всего лишь полночь на часах. Он к нам не приближался ни на шаг. В паху его царил бездонный мрак. Спина его была уж не видна. Не оставалось светлого пятна. Глаза его белели, как щелчок. Еще страшнее был его зрачок. Как будто он был чей-то негатив. Зачем же он, свой бег остановив, Меж нами оставался до утра. Зачем не отходил он от костра. Зачем он черным воздухом дышал, Раздавленными сучьями шуршал. Зачем струил он черный свет из глаз?

Он всадника искал себе средь. Был в лампочке повышенный накал, Невыгодный для мебели истертой, И потому диван в углу сверкал Коричневою кожей, словно желтой. Стол пустовал, поблескивал паркет, Темнела печка, в раме запыленной Застыл пейзаж, и лишь один буфет Казался мне тогда одушевленным. Но мотылек по комнате кружил, И он мой взгляд с недвижимости сдвинул. И если призрак здесь когда-то жил, То он покинул этот дом. Стук Свивает осень в листьях эти гнезда Здесь в листьях Осень, стук тепла, Плеск веток, дрожь сквозь день, Сквозь воздух, Завернутые листьями тела Птиц горячи.

Ох, гнезда, гнезда, гнезда. В свернувшемся листе сухом, на мху истлевшем Теперь в тайге один вот след. О, гнезда, гнезда черные умерших! Гнезда без птиц, гнезда в последний раз Так страшен цвет, вас с каждым днем все меньше. Вот впереди, смотри, все меньше. Осенний свет свивает эти гнезда. В последний раз шагнешь на задрожавший мост.

Смотри, кругом стволы, Ступай, пока не поздно Услышишь крик из гнезд, услышишь крик из гнезд. Августовские любовники Августовские любовники, Августовукие любовники проходят с цветами, Невидимые зовы парадных их влекут, Августовские любовники в красных рубашках с полуоткрытыми ртами Мелькают на перекрестках, исчезают в проулках, По площади бегут. Августовские любовники В вечернем воздухе чертят Красно-белые линии рубашек, своих цветов, Распахнутые окна между черными парадными светят, И они все идут, все бегут на какой-то зов.

Вот и вечер жизни, вот и вечер идет сквозь город, Вот он красит деревья, зажигает лампу, лакирует авто, В узеньких переулках торопливо звонят соборы, Возвращайся назад, выходи на балкон, накинь пальто. Видишь, августовские любовники пробегают внизу с цветами, Голубые струи реклам бесконечно стекают с крыш, Вот ты смотришь вниз, никогда не меняйся местами, Никогда ни с кем, это ты себе говоришь. Вот цветы и цветы, и квартиры с новой любовью, С юной плотью, всходящей на новый круг.

Отдавая себя с новым криком и с новой кровью, Отдавая себя, выпуская цветы из рук. Новый вечер шумит, что никто не вернется, над новой жизнью, Что никто не пройдет под балконом твоим к тебе, И не станет к тебе, и не станет, не станет ближе Чем самим себе, чем к своим цветам, чем самим. Июльское интермеццо Девушки, которых мы обнимали, С которыми мы спали, Приятели, с которыми мы пили, Родственники, которые нас кормили и все покупали, Братья и сестры, которых мы так любили, Знакомые, случайные соседи этажом выше, Наши однокашники, наши учителя, -- да, все вместе, -- почему я их больше не вижу, Куда они все исчезли?

Неужели все они мертвы, неужели это правда, Каждый, который любил меня, обнимал, так смеялся, Неужели я не услышу издали крик брата, Неужели они ушли, А я остался. Ну, звени, звени, новая жизнь, над моим плачем, К новым, каким по счету, любовям привыкать, к потерям, К незнакомым лицам, к чужому шуму и к новым платьям, Ну, звени, звени, закрывай предо мною Двери.

Ну, шуми надо мной, своим новым, широким флангом, Тарахти подо мной, отражай мою тень Своим камнем твердым, Светлым камнем своим маячь из мрака, Оставляя меня, оставляя меня моим мертвым.

Я как улисс. Зима, зима, я еду по зиме, Куда-нибудь по видимой отчизне, Гони меня, ненастье, по земле, Хотя бы вспять гони меня по жизни. Ну, вот москва и утренний уют В арбатских переулках парусинных, И чужаки попрежнему снуют В январских освещенных магазинах, И желтизна разрозненных монет, И цвет лица криптоновый все чаще, Гони меня: И не пойму, откуда и куда Я двигаюсь, как много я теряю Во времени, в дороге, повторяя: Ох, боже мой, какая ерунда.

Ох, боже мой, не многого прошу, Ох, боже мой, богатый или нищий, Но с каждым днем я прожитым дышу Уверенней, и сладостней, и чище. Мелькай, мелькай по сторонам, народ, Я двигаюсь, и кажется отрадно, Что, как улисс, гоню себя вперед, Но двигаюсь попрежнему обратно. Так человека встречного лови И все тверди в искусственном порыве: От нынешней до будущей любви Живи добрей, страдай неприхотливей.

Три главы глава 1 Когда-нибудь, болтливый умник, Среди знакомств пройдет зима, Когда в москве от узких улиц Сойду когда-нибудь с ума. На шумной родине балтийской Среди худой полувесны Протарахтят полуботинки По слабой лестнице войны, И дверь откроется.

И с криком сдавленным обратно Ты сразу кинешься, вослед Его шаги и крик в парадном, Дома стоят, парадных нет, Да город этот ли, не этот, Здесь не поймают, не убьют, Сойдут с ума, сведут к поэту, Тепло, предательство, приют.

Куда ж идти, вот ряд оконный, Фонарь, парадное, уют, Любовь и смерть, слова знакомых, И где-то здесь тебе приют. Ах, что вы говорите -- дальний путь.

Ах, нет, не беспокойтесь. Безрадостную зимнюю зарю Над родиной деревья поднимают. Ладони бы пожать -- и до свиданья. Вези меня по родине, такси. Как будто бы я адрес забываю. В умолкшие поля меня неси, Я, знаешь ли, с отчизны выбываю. Как будто бы я адрес позабыл: К окошку запотевшему приникну И над рекой, которую любил, Я расплачусь и лодочника крикну.

Езжай назад спокойно, ради бога. Я в небо погляжу и подышу Холодным ветром берега другого. Ну, вот и долгожданный переезд. Кати назад, не чувствуя печали. Когда войдешь на родине в подьезд, Я к берегу пологому причалю. Два сонета Великий гектор стрелами убит. Его душа плывет по темным водам, Шуршат кусты и гаснут облака, Вдали невнятно плачет андромаха. Теперь печальным вечером аякс Бредет в ручье прозрачном по колено, А жизнь бежит из глаз его раскрытых За гектором, а теплая вода Уже по грудь, но мрак переполняет Бездонный взгляд сквозь волны и кустарник.

Потом вода опять ему по пляс, Тяжелый меч, подхваченный потоком, Плывет вперед И увлекает за собой аякса. Мы снова проживаем у залива, И проплывают облака над нами, И современный тарахтит везувий, И оседает пыль по переулкам, И стекла переулков дребезжат. Когда-нибудь и нас засыплет пепел. Так я хотел бы в этот бедный час Приехать на окраину в трамвае, Войти в твой дом, И если через сотни лет Придет отряд раскапывать наш город, То я хотел бы, чтоб меня нашли Оставшимся навек в твоих обьятьях, Засыпанного новою золой.

Диалог -там он лежит, на склоне. В каждой дубовой кроне Сотня ворон поет. Листва шуршит на ветру. Что ты сказал про крышу, Слов я не разберу. Слетают с небесных тронов Сотни его внучат. Ветер смеется во тьму. Что ты сказал о коронах, Слов твоих не пойму. Все, что он сделал: Уйми его, боже, уйми.

Что же он делал на свете, Если он был с людьми. Видишь облако в небе, Это его душа. Ушел, улетел он в ночь. Теперь он лежит, обнимая Корни дубовых рощ. Лежит он озера тише, Ниже всякой травы, Его я венчаю мглою. Корона ему под стать. Там он лежит с короной, Там я его забыл. Потом он звучит безучастно И тает потом в лесу. И вот, как тропинка с участка, Выводит меня в темноту. Вы поете вдвоем о своем неудачном союзе, Улыбаясь сейчас широко каждый собственной музе.

Тополя и фонтан, соболезнуя вам, рукоплещут, В теплой комнате сна в двух углах ваши лиры трепещут. Одинокому мне это все интересно и больно. От громадной тоски, чтобы вдруг не заплакать невольно, К молодым небесам за стеклом я глаза поднимаю, На диване родном вашей песне печально внимаю, От фонтана бегут золотистые фавны и нимфы, Все святые страны предлагают вам взять свои нимбы, Золотистые лиры наполняют аккордами зданье И согласно звучат, повествуя о вашем страданьи.

Это значит весь мир, -- он от ваших страстей не зависит, Но и бедная жизнь вашей бедной любви не превысит, Это ваша печаль -- дорогая слоновая башня: Исчезает одна, нарождается новая басня. Несравненная правда дорогими глаголет устами. И все громче они ударяют по струнам перстами. В костяное окно понеслась обоюдная мука К небесам и в аид -- вверх и вниз, по теории звука.

Создавая свой мир, окружаем стеною и рвами Для защиты. Два всадника скачут в окрестных полях, Как будто по кругу, сквоз, рощу и гать, И долго не могут друг друга догнать. То бросив поводья, поникнув, устав, То снова в седле возбужденно привстав, И быстро по светлому склону холма, То в рощу опять, где сгущается тьма.

Два всадника скачут в вечерней грязи, Не только от дома, от сердца вблизи, Друг друга они окликают, зовут, Небесные рати за рощу плывут. И так никогда им на свете вдвоем Сквозь рощу и гать, сквозь пустой водоем, Но ехать ввиду станционных постов, Как будто меж ними не сотня кустов! По сельской дороге в холодной пыли, Под черными соснами, в комьях земли, Два всадника скачут над бледной рекой, Два всадника скачут: Так сердце звучит, как им мчаться дано. Растаял их топот, а сердце стучит!

Нисходит на шепот, но все ж не молчит, И, значит, они продолжают скакать! Способны умолкнуть, не могут смолкать. Два всадника мчатся в полночную мглу, Один за другим, пригибаясь к седлу, По рощам и рекам, по черным лесам, Туда, где удастся им взмыть к небесам. Летит мошкара в золотое окно.

Горячий приемник звенит на полу, И смелый гиллэспи подходит к столу. От черной педали до твердой судьбы, От шума в начале до ясной трубы, От лирики друга до счастья врага На свете прекрасном всего два шага. Я жизни своей не люблю, не боюсь, Я с веком своим ни за что не борюсь, Пускай что угодно вокруг говорят, Меня беспокоят, его веселят.

Анастасия Стоцкая - Танго Текст песни

У каждой околицы этой страны На каждой ступеньке, у каждой стены, В недельное время, брюнет иль блондин, Появится дух мой, в двух лицах. И просто за смертью, на первых порах, Хотя бы вот так, как развеянный прах, Потомков застав над бумагой с утра, Хоть пылью коснусь дорогого пера.

Два всадника скачут, их тени парят. Над сельской дорогой все звезды горят. Копщта суучат по застявшей земле. Мужчина и жжмщима едут во мгле. Посвящается ялте История, рассказанная ниже, Правдива. В атомный век людей волнует больше Не вещи, а строение вещей. И, как ребенок, распатронив куклу, Рыдает, обнаружив в ней труху, Так подоплеку тех или иных Событий мы обычно принимаем За самые событья.

И кажется порой, что нужно только Переплести мотивы, отношенья, Среду, проблемы -- и произойдет Событие; допустим -- преступленье. Описанное здесь случилось в ялте. Естественно, что я пойду навстречу Указанному выше представленью О правде -- то-есть стану потрошить Ту куколку. Он, видите ли, был довольно странным. И непохожим на.

Танго. Танцуют Анастасия Светлова, Николай Шрайбер и актёры Волковского театра.

Да, это в нем меня и привлекало. Когда мы были вместе, все вокруг Существовать переставало. Так, знаете, в больницах красят белым И потолки, и стены, и кровати. Ну, вот, представьте комнату мою, Засыпанную снегом. А вместе с тем, не кажется ли вам, Что мебель только выиграла б от Такой метаморфозы?

Я думала тогда, что это сходство И есть действительная внешность мира. Я дорожила этим ощущеньем. А я так не считаю. Простите, я налью себе вина. Мне кажется, на пляже. А где еще встречаешься с людьми В такой дыре, как наша? А он сказал мне: Как женщина, советую принять Вам эту фразу на вооруженье. Что мне известно о его семье? Да ровным счетом. А впрочем, нет, я путаю: Угрюм; но, в общем, вылитый отец Нет, о семье я ничего не знаю.

И о знакомых. Простите, я налью себе. Да, совершенно верно; душный вечер. Нет, я не знаю, кто его убил. Сошел с ума от ферзевых гамбитов. К тому ж они приятели. Там, в ихнем клубе, они так дымят, Что могут завонять весь южный берег. Нет, капитан в тот вечер был в театре. Сначала мы решили -- это пьяный. У нас в парадном, знаете, темно.

Но тут я по плащу его узнала: На нем был белый плащ, но весь в грязи. Да, он не пил. Да, все это действительно кошмар. Вы тоже так считаете? Ведь это ваша служба. Да, к этому вообще привыкнуть трудно.

И вы ведь тоже человек Вы правы, нынче очень, очень душно. Я совершенно ничего не знаю. Ну, что вам нужно от меня? Ну, что ты хочешь? Я вас разочарую, так как мне О нем известно безусловно меньше, Чем. Вам это, полагаю, не грозит, Поскольку вы Я ненавидел этого субьекта. Причины вам, я думаю, ясны. А если нет -- вдаваться в обьясненья Бессмысленно.

Нет, мы с ним не были знакомы. Но я не знал, кто. Но вы совсем не знаете ее! Ведь если мне она не говорила Об этом типе, то не для того, Чтоб что-то скрыть! Другое дело, стало ли мне легче. Возможно, вы и правы. Но если люди что-то говорят, То не за тем, чтоб им не доверяли. По мне, само уже движенье губ Существенней, чем правда и неправда: В движеньи губ гораздо больше жизни, Чем в том, что эти губы произносят.

Вот я сказал вам, что поверил; нет! Здесь было нечто большее. Поймите, предо мной был человек. Он говорил, дышал и шевелился. Я не хотел считать все это ложью, Да и не мог Я начинал совсем.

Я, повторяю, начинал. Я, как и вы, везде искал подвох. Я только отвечал на ваш вопрос. Да, я -- вдовец. Где находился вечером в субботу? Конечно, я узнал. Они там что-то покупали. Нам нравилось одно и то же место - Там, знаете, у сетки. Те самые, ну, знаете Однажды я сказал ему -- ну, что-то Насчет погоды -- и тогда он быстро Ко мне нагнулся и, не глядя на Меня, сказал: Вот в ту минуту я, клянусь вам, мог Убить.

Когда я наконец пришел в себя, Он возлежал уже на прежнем месте, Накрыв лицо газетой, и на шее Темнели эти самые подтеки Да, я не знал тогда, что это --. По счастью, я еще знаком с ней не. Потом был вечер в доме офицеров, И мы с ней познакомились. Поэтому его в субботу ночью Я сразу же узнал. Иначе все могло тянуться вечно, И всякий раз после его визитов Она была немного не в. Теперь, надеюсь, все пойдет, как. Сначала будет малость тяжело, Но я-то знаю, что в конце концов Убитых забывают, и к тому же Мы, видимо, уедем.

Ее возьмут в любой театр, а сын С ней очень дружит. Я -ха-ха-ха -- как видите,еще Да, я имею личное оружье. Да нет, не "стечкин" ь просто у меня Еще с войны трофейный "парабеллум". Ну да, раненье было огнестрельным. Итак, подозреваемые -- трое. Вообще сама возможность заподозрить Трех человек в убийстве одного Весьма красноречива. Но тут -- убийство. Что именно само уже число Лиц, на которых пало подозренье, Обьединяет как бы их и служит В каком-то смысле алиби?

Иначе говоря, убийца -- тот, Кто не имеет повода к убийству?! Да, так оно и вышло в этот. Да, да, вы правы Ведь это -- апология абсурда! Выходит, что тогда оно -- логично. И, сверх того, расследуем. Выходит, что всю жизнь мы ждем убийства, Что следствие -- лишь форма ожиданья И что преступник вовсе не преступник, И что Поднимемся на палубу; здесь душно Да, в море будет несравненно легче.

Да, хоть и ночью. Да, слава богу, наконец плывем. Если вдруг на дворе будет дождь и слякоть, мы, готовя уроки, хотим не плакать. Мы учебник прочтем, вопреки заглавью. То, что нам приснится, и станет явью. Мы полюбим всех, и в ответ они нас, это самое лучшее: Мы в супруги возьмем себе дев с глазами Дикой лани; а если мы девы сами, То мы юношей стройных возьмем в супруги, и не будем чаять души друг в друге.

Потому что у куклы лицо в улыбке, Мы смеясь свои совершим ошибки. И тогда живущие на покое мудрецы нам скажут, что жизнь. Мы любую болезнь победим иодом. Наши окна завешены будут тюлем, а не забраны черной решеткой тюрем.

Мы с приятной работы вернемся рано. Мы глаза не спустим в кино с экрана. Мы тяжелые брошки приколем к платьям. Мы построим судно с винтом и паром, Целиком из железа и с полным баром. Мы взойдем на берег и получим визу, и увидим акрополь и мону лизу. Потому что число континентов в мире С временами года числом четыре Перемножив и баки залив горючим, двадцать мест поехать куда получим.

И мы не будем думать о смерти чаще, Чем ворона в виду огородных пугал. Нашу старость мы встретим в глубоком кресле, В окружении внуков и внучек. Как нас учат книги, друзья, эпоха: Завтра не может быть так же плохо, Как вчера. Потому, что душа существует в теле, Жизнь будет лучше, чем мы хотели. Мы пирог свой зажарим на чистом сале. Мы не ладим себя в женихи царевне. Мы в густые щи не макаем лапоть.

Мы дугу не гнем пополам с медведем, Мы на сером волке вперед не едем, И ему не встать, уколовшись шприцем или оземь грянувшись, стройным принцем. Зная медные трубы, мы в них не трубим. Мы не любим подобных себе, не любим Тех, кто сделан был из другого теста. Потому, что север далек от юга, Наши мысли цепляются друг за друга.

Когда меркнет солнце, мы свет включаем, завершая вечер грузинским чаем. Нам судья противен, защитник страшен. Нам дороже свайка, чем матч столетья. Нам звезда в глазу, что слеза в подушке. Мы боимся короны во лбу лягушки, Бородавок на пальцах и прпчей мрази. Нам приятнее глупость, чем хитрость лисья. Мы не знаем, зачем на деревьях листья.

И кпгда их срывадт бурей до срока, ничего не чувствулокол бьет над угрюмым вечем, Мы уходим во тьму, где светить нам нечем. Мы спускаем флаги и жжем бумаги. Почему все так вышло? Разве должно было бять ипаче? Бабочка 1 Сказать, что ты мертва? Но ты жила лишь сутки. Каких, скажи, твой случай частиц, крупиц являет натюрморт: И даже рыбной ловли трофей простерт. Светло ли там, как днем иль там уныло, как ночью? Скажи, с какой натуры был сделан он?

Кто был тот ювелир, что, бровь не хмуря, нанес в миниатюре на них тот мир, что сводит нас с ума берет нас в клещи, Где ты, как мысль о вещи, мы -- вещь сама?